Неточные совпадения
— Тише, дети, тише! — даже сердито
закричал Левин
на детей, становясь пред
женой, чтобы защитить ее, когда толпа детей с визгом радости разлетелась им навстречу.
Он очень долго рассказывал о командире, о его
жене, полковом адъютанте; приближался вечер, в открытое окно влетали, вместе с мухами, какие-то неопределенные звуки, где-то далеко оркестр играл «Кармен», а за грудой бочек
на соседнем дворе сердитый человек учил солдат петь и яростно
кричал...
Это повторялось
на разные лады, и в этом не было ничего нового для Самгина. Не ново было для него и то, что все эти люди уже ухитрились встать выше события, рассматривая его как не очень значительный эпизод трагедии глубочайшей. В комнате стало просторней, менее знакомые ушли, остались только ближайшие приятели
жены; Анфимьевна и горничная накрывали стол для чая; Дудорова
кричала Эвзонову...
— Держите ее, что вы? —
закричала мать Клима, доктор тяжело отклеился от стены, поднял
жену, положил
на постель, а сам сел
на ноги ее, сказав кому-то...
— Ну? Что? — спросила она и, махнув
на него салфеткой, почти
закричала: — Да сними ты очки! Они у тебя как
на душу надеты — право! Разглядываешь, усмехаешься… Смотри, как бы над тобой не усмехнулись! Ты — хоть
на сегодня спусти себя с цепочки. Завтра я уеду, когда еще встретимся, да и — встретимся ли? В Москве у тебя
жена, там я тебе лишняя.
Дядя натягивал шляпу
на голову, не оглядываясь назад, к воротам, где
жена писателя, сестра ее и еще двое каких-то людей, размахивая платками и шляпами, радостно
кричали...
Приехал он еще в молодости в деревню
на побывку к
жене, привез гостинцев.
Жена жила в хате одна и кормила небольшого поросенка.
На несчастье, когда муж постучался, у
жены в гостях был любовник. Испугалась, спрятала она под печку любовника, впустила мужа и не знает, как быть. Тогда она отворила дверь, выгнала поросенка в сени, из сеней
на улицу да и
закричала мужу...
Весь дом был тесно набит невиданными мною людьми: в передней половине жил военный из татар, с маленькой круглой
женою; она с утра до вечера
кричала, смеялась, играла
на богато украшенной гитаре и высоким, звонким голосом пела чаще других задорную песню...
— Послушай, да ты… кто ты такая? —
кричал на нее взбешенный Галактион. — Даже не
жена.
— Так ты вздумал и
на стороне шашни заводить! —
кричал разъяренный тестюшка. —
На супрядки по чужим деревням к девкам ходить! Срамить честно́й мой дом хочешь! Так помни, бабий угодник, что батраков у меня вволю, велю баню задать — так вспорют тебя, что вспомнишь сидорову козу. До смерти не забудешь, перестанешь бегать от
жены!.. Смей только еще раз уйти
на посиделки!
— Вон из избы! Чтоб духу твоего не было… Ишь кака
жена выискалась!.. Уйди от греха, не то раскрою, —
закричал еще не совсем проспавшийся Никифор, схватив с шестка полено и замахнувшись
на новобрачную.
Мансуров и мой отец горячились больше всех; отец мой только распоряжался и беспрестанно
кричал: «Выравнивай клячи! нижние подборы веди плотнее! смотри, чтоб мотня шла посередке!» Мансуров же не довольствовался одними словами: он влез по колени в воду и, ухватя руками нижние подборы невода, тащил их, притискивая их к мелкому дну, для чего должен был, согнувшись в дугу, пятиться назад; он представлял таким образом пресмешную фигуру;
жена его, родная сестра Ивана Николаича Булгакова, и
жена самого Булгакова, несмотря
на свое рыбачье увлеченье, принялись громко хохотать.
Кричал бы
на жену свою, мерзавку этакую!
Работа Плавина между тем подвигалась быстро; внимание и удовольствие смотрящих
на него лиц увеличивалось. Вдруг
на улице раздался крик. Все бросились к окну и увидели, что
на крыльце флигеля, с удивленным лицом, стояла
жена Симонова, а посреди двора Ванька что-то такое
кричал и барахтался с будочником. Несмотря
на двойные рамы, можно было расслышать их крики.
— Да поймите же по крайней мере, что он сумасшедший теперь человек! —
кричал изо всей силы Петр Степанович. — Ведь все-таки
жена его убита. Видите, как он бледен… Ведь он с вами же всю ночь пробыл, ни
на минуту не отходил, как же его подозревать?
— Никакого тут деликатнейшего дела нет, и даже это стыдно, а я не вам
кричал, что «вздор», а Липутину, зачем он прибавляет. Извините меня, если
на свое имя приняли. Я Шатова знаю, а
жену его совсем не знаю… совсем не знаю!
— По углам, бесенята! —
закричал он
на детей, которые, повыскакав из-за стола, обступили нас, —
жена! рекомендую: Щедрин, друг детства и собутыльник!
Тихон, бросаясь
на труп своей
жены, вытащенной из воды,
кричит в самозабвении: «Хорошо тебе, Катя!
Его
жена, сухая, черноглазая, с большим носом, топала
на него ногами и
кричала, как
на слугу.
О сумерках Ковза кузнец и дурачок Памфилка из двора во двор пошли по деревне повещать народу мыться и чиститься, отрещися
жен и готовиться видеть «Божье чудесо». Подойдут к волоковому окну, стукнут палочкой,
крикнут: «Печи топите, мойтеся, правьтеся,
жен берегитеся: завтра огонь
на коровью смерть!» — И пойдут далее.
— Вы говорили сейчас мне, что, увидев свою
жену, вы
кричали, звали
на помощь… Отчего же никто не слыхал вашего крика?
— Едва ли вы
кричали… Убив
жену, вы побежали и были ужасно поражены, когда увидели
на опушке людей.
— Муж убил свою
жену! —
крикнула красная физиономия. Я вздрогнул, вскрикнул и, как ужаленный, вскочил с постели… Сердце мое страшно билось,
на лбу выступил холодный пот.
Сейчас надобно отправлять почту, она и сегодня действует, хоть птица гнезда не вьет, [По народному поверью — 25 марта (благовещенье) «Птица гнезда не вьет».] а настает надобность хватить еще словечко, тебе, добрый друг Таврило Степанович, —
жена кричит с лестницы, что завтра чествуют твоего патрона и чтоб я непременно хоть невидимкой со всем теперешним нашим обществом явился к имениннику, который, верно, задает пир
на дворянской улице. — От души обнимаю тебя и желаю тебе того, что ты сам себе желаешь.
Когда все гости, собравшиеся
на исправницкий пирог, были заняты утолением своего аппетита, хозяин, подойдя случайно к окну, вдруг громко
крикнул жене...
Передонов пошел
на помощь. Но Гудаевский вырвал сына, сильно оттолкнул
жену, подскочил к Передонову и
закричал...
Гудаевский постоял перед нею, примерился было хлопнуть ее по щеке, да передумал, тоже сел
на пол против
жены и
закричал: — Фурия!
Долго сидел у него Нетов, сам принимался читать отрывки из своей брошюры, но как-то сердито, ядовито поминал про покойную
жену, называл себя"подвижником"и еще чем-то… Потом стал торопливо прощаться, рассмеялся и ухарски
крикнул на пороге...
— Не смейте так
на меня глядеть! — глухо
крикнула она. — Мне теперь все равно, какие у вас метрески. Я вам не
жена и не буду ею. Значит, вы свободны. А я только не хочу, чтобы вы срамили меня и детей моих. Разорить их я вас не попущу!
— Твоя работа: гляди и казнись! —
кричал Кожин, накидываясь
на жену с новой яростью. — Убью подлюгу… Видеть ее не могу.
— Он и ту
жену тоже так… — заговорила Маша. — За косу к кровати привязывал и щипал… всё так же… Спала я, вдруг стало больно мне… проснулась и
кричу. А это он зажёг спичку да
на живот мне и положил…
— Чик! чик! чик! — проговорил Автономов, целуя
жену. А она смеялась. Заперев дверь за мужем, она тотчас же вскочила в комнату Ильи и прыгнула к нему
на кровать, весело
крикнув...
Корова брыкалась, ей связывали ноги.
Жена опасливо доила, каждую минуту готовая отскочить, а муж стоял перед мордою коровы, косился
на рога, грозил толстой палкой и свирепо все время
кричал. И были у коровы такие же ошалелые глаза, как у хозяев.
— Посмотрим, как меня не впустят! —
кричала вытянутая, сухощавая женщина, в шелковой кофте радужного цвета, в чепчике, смятом
на один бок. — Меня! — повторила она, подперши руки в бока. —
Жену первого торговца в Лифляндии! меня, Сусанну Сальпетер!
Бойко пошел он
на двор и, постукивая кулаком в плетеные дверцы клетей и каморок, где спали
жена и дети,
закричал встрепенувшимся, повеселевшим голосом...
Хмель совсем уже успел омрачить рассудок приемыша. Происшествие ночи живо еще представлялось его памяти. Мысль, что
жена и тетка Анна побежали в Сосновку, смутно промелькнула в разгоряченной голове его. Ступая нетвердою ногою по полу, он подошел к двери и отворил ее одним ударом. Он хотел уже броситься в сени, но голос старухи остановил его
на пороге и рассеял подозрения. Тем не менее он топнул ногой и
закричал во все горло...
Мой отец брал взятки и воображал, что это дают ему из уважения к его душевным качествам; гимназисты, чтобы переходить из класса в класс, поступали
на хлеба к своим учителям, и эти брали с них большие деньги;
жена воинского начальника во время набора брала с рекрутов и даже позволяла угощать себя и раз в церкви никак не могла подняться с колен, так как была пьяна; во время набора брали и врачи, а городовой врач и ветеринар обложили налогом мясные лавки и трактиры; в уездном училище торговали свидетельствами, дававшими льготу по третьему разряду; благочинные брали с подчиненных причтов и церковных старост; в городской, мещанской, во врачебной и во всех прочих управах каждому просителю
кричали вослед: «Благодарить надо!» — и проситель возвращался, чтобы дать 30–40 копеек.
— Этак, милостивый государь, со своими
женами одни мерзавцы поступают! —
крикнула она, не говоря худого слова,
на зятя. (Долинский сразу так и оторопел. Он сроду не слыхивал, чтобы женщина так выражалась.) — Ваш долг показать людям, — продолжала матроска, — как вы уважаете вашу
жену, а не поворачиваться с нею, как вор
на ярмарке. Что, вы стыдитесь моей дочери, или она вам не пара?
По всему городу стояли плач и стоны. Здесь и там вспыхивали короткие, быстрые драмы. У одного призванного заводского рабочего была
жена с пороком сердца и пятеро ребят; когда пришла повестка о призыве, с
женою от волнения и горя сделался паралич сердца, и она тут же умерла; муж поглядел
на труп,
на ребят, пошел в сарай и повесился. Другой призванный, вдовец с тремя детьми, плакал и
кричал в присутствии...
— Обедают вдвоем. Адъютант фыркает. Муж ведь всегда недоволен супом, во всех странах мира. Говорит он о производствах. Раза три заметит
жене, что она скверно одета и что у нее нет никакого вкуса, и в то же самое время тычет ей в глаза лишний расход
на туалет. Если уж существуют чада, эти чада капризничают, адъютант
на них
кричит, няньки вмешиваются в разговор, поднимается гвалт,
жена в слезы, супруг стучит шпорами. Общее безобразие!
— Ах, дура косолапая! Вот дура-то, —
закричал он
на свою
жену, увидав купон и тотчас же заметив подделку. — И зачем брать купоны.
Несмотря
на то, что
жене его сделалось в тот день еще хуже, что около него шумел и
кричал целый пяток различного возраста детей, он тотчас же начал учить роль; но, к несчастию, память совсем отказывалась.
Его провожали
жена и невестка, и в это время, когда
на нем был хороший, чистый сюртук и в дрожки был запряжен громадный вороной жеребец, стоивший триста рублей, старик не любил, чтобы к нему подходили мужики со своими просьбами и жалобами; он ненавидел мужиков и брезговал ими, и если видел, что какой-нибудь мужик дожидается у ворот, то
кричал гневно...
В этой же комнате, прислонясь головой к косяку дверей, идущих в спальню Бегушева, стоял и Прокофий, с которым решительно случилась невероятная перемена: с самой болезни Бегушева он сделался ему вдруг очень услужлив, не спал почти все ночи и все прислушивался, что делается в спальне больного;
на жену свою он беспрестанно
кричал: «Ну ты, копытами-то своими завозилась!» и сам все ходил
на цыпочках.
У Степана в избе ад стоял.
Жена его плакала, рыдала, проклинала Настасью, звала мужа «голубем», «другом милым» и толкала сынишку, который, глядя
на мать, тоже ревел и
кричал: «Тятя! тятя! где наш тятя?»
— Пора, говорю! —
кричит он, а когда
жена уходит, садится
на её место и тоже ворчит, жалуясь...
— Дурак! —
крикнул Саша. — Тебе скажут, что я любовник твоей
жены, а ты напьёшься и полезешь с ножом
на меня, — что я должен делать?
На, бей, хотя тебе наврали и я не виноват…
И, плюнув
на пол, он сердито
крикнул жене...
Сашу, девочку, трогают мои несчастия. Она мне, почти старику, объясняется в любви, а я пьянею, забываю про все
на свете, обвороженный, как музыкой, и
кричу: «Новая жизнь! счастье!» А
на другой день верю в эту жизнь и в счастье так же мало, как в домового… Что же со мною? B какую пропасть толкаю я себя? Откуда во мне эта слабость? Что стало с моими нервами? Стоит только больной
жене уколоть мое самолюбие, или не угодит прислуга, или ружье даст осечку, как я становлюсь груб, зол и не похож
на себя…
Дьячиха налила ему чепурушечку, и Аллилуй подкрепился и пошел опять к храму, а
жена его тоже, поправясь маленькой чашечкой, вышла вместе с ним и отправилась к учрежденной вдовице — звать ее «знаменить». Тут они тоже между собою покалякали, и когда вышли вдвоем, имея при себе печать
на знаменования, то Аллилуева
жена на половине дороги к дому вдруг услыхала ни
на что не похожий удар в несколько младших колоколов и тотчас же увидала людей, которые бежали к колокольне и
кричали: «Аллилуй разбился!»